vesnat.ru страница 1страница 2 ... страница 6страница 7
скачать файл

~ ~


ВАЛЕНТИН ТУРЧИН

 

ИНЕРЦИЯ СТРАХА



СОЦИАЛИЗМ И ТОТАЛИТАРИЗМ

 

Издание второе



 

Нью-Йорк: "Хроника", 1978, 295 с.


Семь лет спустя

 

Каждый раз, когда я берусь писать об общественных проблемах в нашей стране, я сталкиваюсь со следующим противоречием.



С одной стороны, я — убежденный эволюционист и реформист, еще точнее (хотя это слово у нас мало принято) — градуалист, сторонник постепенных преобразований, проводимых параллельно с эволюцией общественного сознания. В этих воззрениях я не одинок: напротив, в Советском Союзе большинство образованных людей, насколько я могу судить, рассматривает общественные явления с таких же позиций. Хотя и говорят, что история учит только тому, что она никого ничему не учит, это, к счастью, не совсем так. Результат большевистской революции научил нас не верить пламенным призывам одним махом уничтожить правящий класс, сломать государственную машину и построить на ее обломках новое общество, справедливое и процветающее. Поэтому меньше всего хотел бы я становиться по отношению к существующему строю и правящему классу в ту позу безоговорочного отрицания, в которой находились в свое время большевики. Нам необходим критический, но конструктивный анализ ситуации. Задачу критиков я вижу не в том, чтобы противопоставить себя правящему слою как враждебную ему силу, а в том, чтобы нащупать путь, который позволил бы выйти из тупика и приступить к давно назревшим преобразованиям. Путь этот не может не быть в той или иной степени компромиссным, он не должен угрожать интересам правящего класса до такой степени, чтобы сделать его непримиримым врагом преобразований. Ясно, что критика, преследующая такие цели, должна быть до известной степени сдержанной. Кто стремится к компромиссу, не должен разрушать для него почву.

С другой же стороны, условия общественной жизни у нас в стране таковы, что когда просто называешь вещи их именами, то превращаешься, с точки зрения представителя правящего класса, в отъявленного экстремиста, с которым нет и не может быть никаких компромиссов. Вероятно, никогда в истории человечества не было такого постоянного, повсеместного и всем обществом принятого несоответствия между словами и действительностью, как в нашей стране в течение последних 50-ти лет. Когда человек начинает о белом говорить, что оно — белое, а о черном — черное, его за это наказывают, и он попадает в отщепенцы, диссиденты.

Осенью 1968 года я написал брошюру "Инерция страха", которая тогда получила довольно значительное распространение в самиздате. Настоящее издание написано заново и яв­ляется, таким образом, новой работой, хотя и основанной на тех же идеях, что и первый вариант. Я хочу перечислить важнейшие из этих идей: позитивизм в области философии и социализм (но не марксизм) в общественных воззрениях; убеждение в ведущей роли мировоззрения в социальных движениях; основные демократические свободы и права личности как ключевое условие для нормального развития общества; градуализм в политике; усмотрение в интеллигенции той силы, которая в принципе может, а следовательно и должна, добиться демократических преобразований; чрезвычайно критическая оценка реально существующей интеллигенции; призыв к преодолению инерции страха, укоренившегося в сталинские времена и сковывающего общественную инициативу.

Однако в некотором отношении нынешний вариант существенно отличается от первоначального, что объясняется наличием между ними семилетнего интервала. 1968 год был высшей точкой эпохи "подписантства", когда вслед за именами А.Синявского и Ю.Даниэля прозвучали имена А.Есенина-Вольпина, А.Сахарова, П.Якира, А.Гинзбурга, П.Литвинова и других. Можно было надеяться, что в стране имеется какое-то социально значимое меньшинство, готовое активно добиваться осуществления демократических перемен. Свою задачу я, как и многие самиздатовские авторы того времени, видел прежде всего в том, чтобы наметить идейную основу для выявления и объединения усилий этих людей. Действуя с позиций градуализма, я сделал кое-какие терминологические уступки, подчеркнул точки пересечения своей системы взглядов с официальной советской идеологией и исключил из рассмотрения многие важные аспекты, по которым имеет место расхождение. Я считал, что остальное должно быть понятно по умолчанию, если есть желание понять.

Но оказалось, что базы для существенного расширения круга "подписантов" не было, как нет ее и по сей день. Для того чтобы произвести какие-то перемены в обществе, должно существовать активное меньшинство, которое стремится к этим переменам. В процентном выражении оно может быть очень малым например, одна десятая процента от всего населения может оказаться чрезвычайно влиятельной, если речь идет о переменах, которые давно назрели и пассивно поддерживаются более широкими слоями (что и имеет место в данном случае). Но это должны быть люди, которые в самом деле стремятся к переменам, которые хоть чем-то готовы рисковать или жертвовать для этой цели. У нас такой десятой доли процента нет, эти люди исчисляются буквально единицами. Распад культуры в советском обществе, тоталитарное уничтожение лично­сти зашли еще дальше, чем можно было думать в 1968 году. Власти разметали людей, выявивших себя в конце 60-х годов: одни были посажены в тюрьмы или психиатрические больницы, других вынудили эмигрировать, большая часть замолчала, испуганная. Новых не нашлось или почти не нашлось. В 1970 году в совместном с А. Сахаровым и Р. Медведевым письме руководителям Советского Союза нами была предпринята еще одна попытка сформулировать тот минимум предложений, вокруг которого, казалось бы, должны были объединиться люди, понимающие необходимость постепенных демократических реформ. Никто не откликнулся.

Теперь ясно, что надо начинать работу с еще более ранней стадии. Речь идет не о том, чтобы выявлять и объединять сторонников демократизации, способных к социальному действию, а только еще о том, чтобы создавать какие-то очаги мысли и чувства, которые, как можно надеяться, будут способствовать возникновению необходимого социально активного меньшинства.

В этой ситуации важнее всего называть вещи их именами и стремиться к целостной системе взглядов, не оставляя недоговоренностей. По-видимому, единственно правильным является такой курс: совмещать бескомпромиссный анализ в плане фактов и принципов с осторожной градуалистской стратегией в плане выводов и действий. Быть градуалистом вовсе не значит руководствоваться полуправдой или не иметь определенных политических идеалов. Напротив, градуализм предполагает наличие какой-то твердо признанной идеологии. Только на этой основе и можно идти на компромиссы и вообще заниматься политикой. (Впрочем, диссидентам пока что заниматься политикой не приходится. Власти просто не слушают нас. Нам не с кем идти на компромиссы, если бы мы этого и захотели.)

Я хочу заключить это краткое предисловие цитатой из Ганди, которой я всегда старался руководствоваться и которой я руководствовался при написании этой книги.

"Человек и его поступок — вещи совершенно различные. Тогда как хороший поступок заслуживает одобрения, а дурной — осуждения, человек, совершивший поступок, все равно хороший или дурной, всегда заслуживает уважения и сострадания, смотря по обстоятельствам. "Возненавидь грех, но не грешника", — вот правило, которое, хотя его и довольно легко понять, редко осуществляется на практике. Этим и объясняется, почему яд ненависти растекается по всему миру." [1]

 

 



 

ЧАСТЬ 1. ТОТАЛИТАРИЗМ



Выход на стационарный режим

 

Максим испытывал такое отчаяние, словно вдруг обнаружил, что его обитаемый остров населен на самом деле не людьми, а куклами... Перед ним была огромная машина, слишком простая, чтобы эволюционировать, и слишком огромная, чтобы можно было надеяться разрушить ее небольшими силами. Не было силы в стране, которая могла бы освободить огромный народ, понятия не имеющий, что он не свободен... Эта машина была неуязвима изнутри. Она была устойчива по отношению к любым малым возмущениям.



А. Стругацкий, Б. Стругацкий.2

 

Сущность того, что происходит сейчас в Советском Союзе, может быть выражена следующим образом: тоталитарное общество стабилизируется, переходит в стационарную фазу развития, когда оно самовоспроизводится от поколения к поколению без существенных изменений. Времена Ленина и Сталина были героической эпохой нового общества, когда оно еще только создавалось, и перед его создателями стояла трудная задача: переделать сознание человека, превратить его в послушный винтик государственной машины. Эта задача потребовала для своего решения моря крови, миллионов человеческих жертв. Ко времени Хрущева она была уже, в общем, успешно решена. Оставалось только ухаживать за новым обществом, аккуратно выпалывая сорную траву и не замахиваясь на гран­диозные перестройки. Методы Никиты Сергеевича не подхо­дили для этой цели: они были слишком эксцентричны. Поэтому он и был замещен новыми, нынешними правителями, при которых бесцветность и безликость стали высшими государственными добродетелями. Теперь наша страна "уверенной поступью" идет к тому общественному порядку, который описывается в романах Замятина, Хаксли, Орвелла, Стругацких.



Под тоталитаризмом понимают тотальный контроль государства над всеми общественно важными аспектами жизни граждан, включая их образ мышления. Тоталитарное государ­ство устанавливает единую для всех идеологическую систему и внедряет ее принудительным образом в головы граждан. Лица, открыто не разделяющие государственной идеологии, подвергаются наказаниям, которые, в зависимости от степени отклонения и других факторов, варьируются от блокировки продвижения по служебной лестнице до физического уничтожения. Основные права личности — свобода ассоциаций, свобода получения и распространения информации и свобода обмена идеями — ликвидируются. Борьба идей уступает место борьбе против идей путем физического насилия. С точки зрения эволюционной теории тоталитаризм является извращением, дегенерацией, ибо более низкий уровень организации уродует и подавляет более высокий уровень. Тоталитарное общество теряет способность нормально развиваться и око­стеневает. Это тупик, волчья яма на пути эволюции.

Элементы тоталитаризма были свойственны многим циви­лизациям прошлого, и они приводили к тому, что общество застывало в своем развитии на многие столетия. В XX веке наука и технология дают неслыханно эффективные средства массовой манипуляции сознанием людей, поэтому опасность попасть в волчью яму и глубина этой ямы многократно воз­растают. Сейчас на карте мира мы видим уже огромные пятна, пораженные тоталитаризмом; это словно участки омертвевшей ткани в живом организме. Современная цивилизация стремится к глобальности, по существу она уже глобальна. Если она станет тоталитарной, то откуда ждать излечения от болезни?

 

 

Будьте спокойны



 

Есть несколько характерных отличий нашей эпохи от сталинской, которые свидетельствуют о переходе тоталитарного общества в стационарную фазу. Первое и самое важное из них таково. Во времена Сталина ни один человек не был уверен в своем завтрашнем дне: даже самый преданный сторонник режима (и даже на самом высшем уровне) мог попасть в мя­сорубку "архипелага ГУЛаг" и погибнуть. Теперь же вы мо­жете быть совершенно спокойны: если вы послушно выполня­ете все предписания властей и работаете на стабилизацию тота­литаризма, власти не только не тронут вас, но и постараются обеспечить то (довольно скудное) процветание, которое они могут создать. Это сравнение, разумеется, целиком в пользу нынешнего режима. Нельзя признать совершенным строй, который уничтожает своих сторонников. Сталинская мясорубка была нужна, чтобы внушить человеку Великий Ужас перед государством, чтобы перевоспитать его в новом, тоталитарном духе. И это делалось с размахом, с запасом. Шло экспериментирование, разрабатывались новые методы. При этом, естественно, нередко переступалась граница необходимого: происходили так называемые "перегибы". Боже, как было популяр­но это слово! Перегиб здесь, перегиб там... Теперь это слово вышло из моды. Перегибов больше нет. Власти приобрели опыт, они научились бороться с идеями малой кровью, стараясь избежать чрезмерных репрессий. Сложился новый правящий класс, который отличает своих от чужих, и своих никогда не трогают.

Зарубежные наблюдатели часто говорят о постепенном "смягчении", "либерализации" политического режима в СССР и делают отсюда оптимистический вывод, что в конце концов советское общество "либерализуется" до того, что превратится в общество демократического западного типа. Эти выводы ни на чем не основаны. Напротив, все говорит о тенденции к увековечиванию тоталитарных порядков. Уровень насилия падает по мере того, как общество привыкает к этим порядкам, смиряется с ними. "Смягчение" режима по сравнению со сталинским периодом, если под этим понимать уменьшение числа жертв, действительно произошло, и весьма значительное. Можно говорить также о смягчении сталинского режима к 1952 году по сравнению с 1937-м. Но все это является лишь следствием и свидетельством стабилизации тоталитаризма, Основные принципы, на которых зиждется новый строй, не меняются ни на йоту: полное бесправие личности и отсутствие элементарных гражданских свобод; бюрократическая систе­ма правления, при которой все решения обсуждаются и при­нимаются негласно; пресечение обмена информацией и идея­ми; массовая дезинформация населения средствами печати, радио и т. д.; ложь и лицемерие, возведенное в норму общест­венной жизни; империалистическая внешняя политика. И те же тюрьмы для непокорных, разве что нет расстрелов. Впрочем, Юрий Галансков фактически убит в тюрьме. А сколько еще таких случаев, о которых мы ничего не знаем?

 

 



Гибель полубогов

 

Железный наш кулак сметает все



преграды.

Довольны Неизвестные Отцы!...



А. Стругацкий, Б. Стругацкий3

 

Другой характерной чертой перехода тоталитарного общества в стационарный режим является перенос центра тяжести пропаганды с поклонения конкретным людям — героям, полубогам, которым мы обязаны нашей счастливой жизнью, на поклонение более абстрактным, но зато непрерывно воспроизводящимся понятиям: строй, партия, Центральный Комитет. Один американский журналист спросил меня как-то: "А какие герои у советских детей? Кем их учат восхищаться в школе и кем они на самом деле восхищаются?" Оказалось, что я не могу толком ответить на этот вопрос. Я вдруг заметил, что у нас больше нет культа героев, который был характерен для времен моего детства. В тридцатые годы Валерий Чкалов был кумиром буквально каждого мальчишки в стране. Для нынешнего поколения с ним можно сравнить только Юрия Гагарина, но я уверен, что по глубине и искренности внушаемого им восхищения, а также по числу подражателей Чкалов намного опережает Гагарина. Да разве только Чкалов? А герои-папанинцы? Я до сих пор помню эти четыре имени: Папанин, Кренкель, Федоров и Ширшов. А герои гражданской войны?



В тридцатые годы имена авиаконструкторов были известны всем, их популяризировали в качестве примера для подражания. А имя С.П. Королева — руководителя нашей программы освоения космоса — стало известно широкой публике только после его смерти. Сообщая о запусках спутников и вообще о продвижении космической программы, советские газеты упоминали таинственно о некоем "Главном Конструкторе" и о "Главном Теоретике" — с больших букв. Формаль­но считалось, что это делается из соображений секретности. В действительности же зарубежным специалистам было прекрасно известно, что "Главный Конструктор" — это С.П. Королев, а "Главный Теоретик" — М.В. Келдыш. Но советской публике этого знать не полагалось. Пока советские лидеры были в глазах народа героями революции и гражданской войны, существование героев в других сферах деятельности не противоречило интересам системы. Однако на фоне безликих руководителей существование ярких фигур с большим автори­тетом таит в себе определенные опасности. В конце концов, С. П. Королев мог сказать любому члену Политбюро: "Я дал миру выход в космос. А ты кто такой?" Конечно, на самом деле он никогда так не сказал бы. Но уже возможность такого со­поставления вряд ли была бы приятна руководителям. Основным тезисом пропаганды, которая велась вокруг космической программы, было то, что успехи в космосе — достижение советского строя, что это было возможно только в условиях социализма и только под руководством коммунистической партии и ее Центрального Комитета.

Когда в эпоху хрущевского либерализма я стал знакомиться с материалами по истории КПСС, я с удивлением узнал, что в 20-е годы слово "вождь" часто, а быть может, и в основном, употреблялось во множественном числе: "вожди партии". Я родился в 1931 г., и я привык к тому, что вождь может быть только один: Великий и Мудрый Вождь всего прогрессивного человечества. Идея вождизма, возникшая и укоренившаяся в эпоху революции, сконцентрировалась ко времени моего детства и юности в одном человеке, стянулась в одну ослепительно яркую точку. Потом эта точка потухла. Вождей не стало, остались руководители.

Руководители стационарного тоталитарного государства представляются простому человеку единой, недифференцированной массой. Они произносят предельно стандартизованные, не отличимые друг от друга по стилю речи и никогда не выносят на обсуждение разногласий, которые между ними имеются. Быть может, среди них есть выдающиеся люди, быть может, и нет. Возможно, что они все одинаковые, возможно, что они все разные. Мы о них ничего не знаем и не должны знать — по архитектуре нашей социальной системы. Мы должны только знать, что они являются средоточием и олицетворением "коллективной мудрости" партии, системы.

 

 



Преодоление пережитков прошлого

 

Происходит смена поколений, и дототалитарное время отодвигается в далекое прошлое. Еще 7-8 лет назад мы были свидетелями коллективных протестов видных деятелей культуры, и в частности академиков, против реабилитации Сталина и сталинских методов. На официальном языке эти протесты с полным правом могут быть названы "пережитками капитализма". Протестовавшие были в большинстве людьми прежней формации, которые через ужасы сталинского времени пронесли веру в дототалитарные идеалы и возможность их осуществления. В то же время они занимали высокое положение, поэтому их коллективные выступления были серьезным общественным явлением, с которым нельзя было не считаться. С тех пор одни из них умерли, другие потеряли веру в то, что можно что-нибудь сделать. Из числа первых "академиков-подписантов" только А.Д.Сахаров продолжал идти по тому же пути. И вот в августе 1973 года мы увидели коллективное письмо совсем другого сорта, которое было напечатано во всех советских газетах, — позорное письмо сорока академиков, осуждающее деятельность Сахарова.



Это письмо и последовавшая за ним клеветническая кампания против Сахарова открыли новую эру в истории советской науки. Сталин еще вынужден был прибегать к услугам "чужих" людей, если они были крупными специалистами своего дела. Человеку такого класса разрешали до известной степени оставаться самим собой, аппаратчики относились к нему по-особому, как к некоей диковине или реликвии прошлого. Теперь все это кончилось. Наука полностью огосударствилась, она заняла то место, которое ей и полагается иметь в стационарном тоталитарном обществе. Новые академики — люди тоталитарной психологии, прошедшие через частое сито государственного контроля. "Чужому" теперь в академики не попасть, у государства теперь больше чем достаточно "своих" кадров (хорошие они или плохие — это другой вопрос). Весной 1968 года президент Академии наук СССР М.В. Келдыш сказал по поводу тех ученых, которые подписывали письма с протестом против политических репрессий и беззаконий: советская наука обойдется и без них.

 

 



В целях дальнейшего совершенствования

 

Необходимым условием стационарности является самовоспроизведение. Самовоспроизведение политической машины тоталитаризма было налажено еще Сталиным. Сейчас заканчивается налаживание самовоспроизведения тоталитаризма в культуре. Своеобразным измерителем этих процессов являются массовые кампании против врагов (действительных или мнимых) тоталитаризма. Эти кампании для внешнего наблюдателя — как землетрясение для геолога, по ним он может судить, что процессы формообразования в земной коре еще не закончены. Политические процессы 1937-39 годов были последними крупными "землетрясениями"; с тех пор полити­ческие формы отвердели, и если что-то и происходит, то лишь небольшие трещины и оползни — главным образом, скрытые. Налаживание тоталитаризма в культуре отняло больше времени. Еще в последние годы Сталина мы видим массовые кампании против "менделистов", "космополитов" и т. п. Затем кампании становятся все короче и уже по охвату. Возможно, что кампании против Солженицына и Сахарова в 1973г. – последние в своем роде. Они выходят из моды, как и "перегибы".



Ибо контроль партийного аппарата над хозяйством и культурой захватил уже все уровни иерархии. Я имею в виду тот контроль, который не допускает проникновения на руководящие должности — и вообще на сколько-нибудь заметные места — людей, способных бороться за свои убеждения и основные прав а личности, короче говоря, людей чужих с точки зрения тоталитарного государства. Техника контроля достигла высокой степени совершенства и продолжает совершенствоваться. Время от времени партийные и правительственные органы издают постановления, которые обычно так и называются: "О мерах по дальнейшему совершенствованию..." Вот, например, 9 ноября 1974 г. в "Правде" опубликовано изложение постановления ЦК КПСС и Совета Министров СССР "О мерах по дальнейшему совершенствованию аттестации научных и научно-педагогических кадров". Здесь обращают на себя внимание два элемента. Во-первых, Высшая аттестационная комиссия, присваивающая ученые степени и звания, переводится из ведения Министерства высшего образования в ведение Совета Министров. Следовательно, надзору за аттестацией научных работников придается увеличенное значение. Второй элемент виден из следующей цитаты:

"В практической деятельности Высшей аттестационной комиссии, советов высших учебных заведений и научных институтов рекомендовано установить незыблемое правило, чтобы к защите принимались только такие диссертационные работы, которые имеют научную и практическую ценность, а соискате­лями ученых степеней утверждались лица, положительно проявившие себя на научной, производственной и общественной работе".

Так что будь ты хоть Исаак Ньютон, а если не проявил себя положительно на общественной работе, — кандидатом наук тебе не бывать.

И не только кандидатом наук. Потенциальные нонконформисты вылавливаются с юных лет, им не дают получить приличное образование. За малейшее проявление инакомыслия студентов исключают из институтов, а затем презрительно именуют "недоучками". Недоучки! С каким вкусом газетные писаки и партийные работники — сами люди полуобразованные — произносят это слово! Недоучка Амальрик, недоучка Буковский...

Однажды, когда я еще работал в солидном академическом институте, я организовал у нас выступление историка и философа Г.С. Померанца, известного самиздатовского автора, произведения которого ходили по всему Союзу. Г.С.Померанц – очень интересный мыслитель, к тому же яркий и увлекательный эссеист. Он выступил на философско-методологическом семинаре института. Зал был полон, доклад вызвал большой интерес. Однако выступление самиздатовского автора на институтском семинаре не прошло незамеченным. Кто-то нажаловался в партбюро на "неправильную идеологическую линию" на семинаре, и я был призван к ответу. На заседании партбюро, куда я был приглашен, особенно суетился один малозаметный в институте человечек — он не был, собственно говоря, научным работником, а что-то где-то около. Не был он и членом партбюро. Позже мне сказали, что он-то как раз и настучал в партбюро по поводу семинара. Несколько раз человечек приступал ко мне с вопросом: а кто Померанц — кандидат или доктор? В конце концов я был вынужден ответить, что Померанц — не кандидат и не доктор, а просто работает библиографом в Фундаментальной библиотеке общественных наук.

Боже! Надо было видеть ту смесь негодования и презрения, которая выразилась на лице этого ничтожного стукача. "Как? — воскликнул он. — Даже не кандидат?"

Г.С. Померанц написал свою первую большую работу, которую хотел представить как диссертацию, незадолго до начала войны. Затем была война. Затем его посадили. Вскоре после выхода из лагеря Г.С. Померанц стал известным самиздатчиком, и ему просто не дали возможности защититься. Он написал новую диссертацию и представил ее в один институт, однако диссертацию вернули, не потрудившись даже подыскать приличного оправдания.

В XX веке уважение к ученым и к учености велико, велико уважение и к другим профессиональным достижениям. Но для неспециалиста (а в любой заданной области подавляющее большинство граждан – неспециалисты) удостоверением профессионального уровня является признание государства. А государство знает, кого удостоверять, а кого — нет.

Однако дело не только в удостоверении. Современное общество характеризуется столь высокой степенью интеграции, что почти никакое серьезное достижение невозможно в одиночку, без сотрудничества с какими-то институционализированными коллективами людей. Пожалуй, только писатель и может работать один. Даже математик нуждается в наши дни в доступе к вычислительной машине. А можете ли вы вообразить физика-любителя, который в свободное от основной работы время бежит к ускорителю, чтобы исследовать соударения элементарных частиц? Архитектор — не архитектор, пока спроектированное им здание не построено, а кинорежиссер — не режиссер, пока его фильм не вышел на экраны.

Рост профессионального уровня в современных условиях неизбежно требует одновременного повышения в служебной иерархии. Практически в любой сфере деятельности человек, желающий осуществить свои творческие замыслы и имеющий необходимые способности и опыт, должен руководить хотя бы небольшой группой людей. И здесь тоталитарное государство ставит его перед трудным выбором: или принять "причастие буйвола", выражаясь словами Г.Белля, или отказаться от своих планов и профессионального роста. Ибо, согласно основному принципу нашего государства, руководитель в любой сфере деятельности должен не только руководить работой подчиненных, но и воспитывать их. Этот принцип бесконечно повторяется и подчеркивается в партийной теории и служит основой практической политики партии в хозяйстве и культуре.

Для воспитания подчиненных вовсе не требуется, чтобы начальник читал им лекции по марксистско-ленинской теории. Нет, от него ожидается совсем другое. Воспитывать подчиненных — значит подавать им пример угодного властям поведения. Как минимум, это включает гарантированное молчание по пово­ду тех вопросов, по которым велено молчать, и, конечно, беспрекословное исполнение "рекомендаций" партийных органов. Если вы выполняете это требование, вы можете подняться на первую ступеньку служебной лестницы. Это же условие необходимо для получения знаков отличия любого рода: премий, наград и т.п.

Наступление тоталитаризма на культуру шло, начиная с Октябрьской революции, сверху вниз, то есть "чуждые элементы" оттеснялись на все более низкие уровни иерархии. Теперь этот процесс, по-видимому, пришел к естественному завершению: стерилизована самая низшая ступенька лестницы, если, конечно, не считать тех лиц — того большинства лиц, которые совершенно никем не руководят. Во всяком случае, по опыту в научных учреждениях могу сказать, что "чуждые элементы" еще могут занимать должности младших или старших научных сотрудников, но ни в коем случае — заведовать лабораторией или сектором, или любой другой структурной единицей. Руководитель должен воспитывать своих подчиненных.

Так и осуществляется самовоспроизведение тоталитаризма в культуре. Руководители воспитывают себе подобных.

Дилемму — совесть или работа, которую тоталитарное общество ставит перед человеком творческой профессии, каждый решает по-своему. Большинство тех людей, которых называют порядочными, частично жертвуют работой, частично совестью. Они стараются свести к минимуму свое касательство к социальным проблемам, стараются ограничиться чисто профессиональными аспектами деятельности и чисто профессиональными контактами. Те же, кто не сохранил и капли порядочности, ничем не гнушаются для продвижения вверх. Иногда, например, они действуют в отвратительных инсценировках, где они якобы "свободно и откровенно" обмениваются мнениями с представителями Запада по вопросам политики и идеологии.

 

 

скачать файл


следующая страница >>
Смотрите также:
Валентин турчин инерция страха социализм и тоталитаризм
1283.47kb.
Валентин Королько основы паблик рилейшнз
3335.18kb.
Валентин Загорянский. Тетрадь №1817. Палиндромы
13.48kb.
«Никто не забыт, и ни что не забыто»
82.14kb.
I. теория социализма 3 Социализм и Россия 3
2659.78kb.
Валентин Владимирович Бадрак
6276.19kb.
Николай Александрович Бердяев
199.52kb.
В тени молчаливого большинства, или конец социального в тени молчаливого большинства
404.63kb.
Шубин Валентин Евгеньевич
20.81kb.
Дмитрии Комм Формулы страха. Введение в историю и теорию фильма ужасов
2607.36kb.
Валентин Стецюк
181.01kb.
Учитель общественных дисциплин высшей квалификационной категории Валентин Валентинович Цветков
166.05kb.